Мэтью Борн — гений энтертейнмента, но как назвать то, чем он занимается, не знает никто, пишет Oteatre.info.
«Театр» тоже решил сыграть в «идентификацию Борна».
Фальшивое кино
«Идентификация Борна» в отношении этого хореографа, конечно, давно уже газетный штамп, самый ходовой заголовок. Но ведь, действительно, куда Борна записать? Что он делает? Балеты? Драматические спектакли с танцами? Мюзиклы, в которых не поют? Труднее всего вписать Мэтью Борна в традицию. Или противопоставить ей.
Британец Борн, начинавший почти в тот же период, что и Матс Эк, проторивший дорогу всем ставящим сегодня хип-хоп и прочие вольные версии классических балетов, двигался в похожем, но все же другом направлении. Если оно у него вообще было. «Жизель» Эка вышла в 1982-м. И это была революция. Первая вещь Мэтью Борна «Spitfire» появилась в 1988-м (за год до этого он основал компанию Adventures in Motion Pictures, c 2002-го — New Adventures). И тут же стала хитом. В ней классические pas и сама конструкция знаменитого «Pas de Quatre» Жюль-Жозефа Перро выставлялись в гомерически смешном, можно сказать, «раздетом» виде — четыре танцовщика рекламировали под музыку Цезаря Пуни нижнее белье. Забавные стилистические снижения, но не больше. Ничего личного. Не как у Эка, сделавшего Жизель деревенской дурочкой, которую надо держать на веревке, чтобы не отдалась первому встречному. Эк опустил романтический и вообще балет на грешную землю. После него балетным героям стало позволено заниматься сексом, употреблять наркотики и передвигаться в самой непристойной разновидности plie — присев и широко раздвинув ноги. А после того как ровесник Борна, француз Жан-Кристоф Майо, в «Casse Noisette Circus» («Щелкунчик. Цирк», 1999) показал, куда теперь можно засунуть классику вместе с сочинителем музыки «для манежа» Петром Ильичом Чайковским, окончательно прояснилось, что заповедная территория более не сакральна.
Почти каждая постановка Борна имеет свою кинематографическую матрицу. Не содержательную, так жанровую. Как эротический триллер «The Сar Man» с брутальными драками, харкающим кровью привидением, флешбэками и титрами «Детям до 12 не рекомендуется». Его знаменитое «Лебединое озеро» — чистый хоррор, а кто сомневается, пусть пересмотрит сцену, в которой лебединая стая оккупирует кровать Принца, до жути бесшумно взлетая и приземляясь. Какие же это лебеди, символ верности и счастья? Это какие-то новые химеры с птичьими ногами и человеческими мужскими торсами: если когда-нибудь кинематограф позаимствует их у Борна — это будет очень даже правильно. (Нестрашный вариант уже есть — фильм Стивена Долдри «Билли Эллиот», где мальчика из рабочей семьи гнобят за его любовь к балету. Гадкий утенок вырастает и танцует Лебедя в балете Мэтью Борна). «Золушка» (2010) цитирует «Мост Ватерлоо», документальную ленту о том, как вести себя во время бомбежки, и кинематограф 1940-х с его неоромантизмом, предельной ненатуральностью героев и поправкой на фольклор военного времени, приписывающий девушке любить не принца, но летчика. «Пьеса без слов» адаптирует фильм «Слуга», а «Эдвард Руки-ножницы» (2005) — чистая калька картины Тима Бёртона. Наконец, «Спящая красавица» навеяна фильмом про вампиров «Сумерки» и выдержана в жанре готического кино. А что? Это многое объясняет. Например, почему девочка спала так долго.
Peep show балет
Борн не делает балеты. Он создает их иллюзии так же, как создает сценические образы фильмов. Он занят этим превращением. Этой адаптацией. И хореография тут не цель, а средство. Способ превратить заурядное в необычное. Разве танцуют в жизни автомеханики? У Борна — легко. В духе мюзиклов, тоже проповедующих «превращение» всех и всего подряд в поющих и пляшущих. У Борна танцуют даже в тюрьме. И под душем. И все что хотите — бальные танцы, фольклор, степ, буги-вуги, балет. Оригинальная лексика — редкость. Ее практически нет. Борна в этом смысле невозможно идентифицировать, хотя всегда можно узнать. Даже кажущиеся вполне заново придуманными лебеди с их заломленными руками и согнутыми спинами — стилизация, конструкция, проекция воображения Принца, который вчера еще был с мамой в «настоящем» балете. Мечтательные герои Борна танцуют, двигаются, мимируют или грезят в тех пластических формах, с которыми хотят себя отождествить. Их воображение отправляется в ночной клуб с той же мотивацией, что и в балет: в поисках прекрасного. Эстрадные ревю, как и балетные дивертисменты, где пляшут всякие куклы и продукты, способны свести с ума кого угодно, только не Борна. Это форма презентации телесного преображения — замарашки в Золушку, юноши в девушку, автомеханика в танцора диско — ровно для него и придумана. Точнее, для его героев, жаждущих волшебства. Не жильцы по определению, они нуждаются в превращении. Им, как Дороти, которую так напоминает Клара, срочно надо в волшебную страну. Для этого им крылышки — самый распространенный реквизит у Борна — в дорогу. Клара отправляется в мир взрослых приключений и жирного свадебного торта, ярусы которого утыканы ее воображаемыми успешными друзьями. Нарцисс Дориан («Дориан Грей», 2008) становится частью шоу-бизнеса, планеты глянца и гламура. Стать прекрасным, особенным, другим — цель этого волнующего путешествия. Не все выберутся живыми и здоровыми из этой ловушки. Но всем она нужна. Метаморфоза совершается даже в «The Car Man», самой брутальной и несказочной из историй Борна. Как только Люка с рюкзачком за плечами появляется в автомастерской, глухомань преображается, и все становятся героями своих грез. Они смотрят на Люку и видят себя такими же крутыми «секс-машинами». Чувствуют себя героями peep show, персонажами с обложки, киногероями, пусть даже из дешевого порно. Мир преображается, чтобы после смерти Люки снова превратиться в унылое ничто.
Всем спать!
Борн, может, и вовсе не брался бы за балетные сюжеты, если бы именно там не водились герои, которые ему очень подходят. Спящие красавицы и красавцы. Бодрствующих, впрочем, Борн тоже легко погружает в сон.
Спит Клара, спит Аврора, спит Золушка. И с пробуждения Принца после ночных кошмаров начинается «Лебединое озеро». В отличие от балета, где засыпают где и как попало, у Борна спят в нормальных человеческих условиях. В кровати, рано или поздно появляющейся на сцене, — и на эту тему уже давно никто не шутит. В «Лебедином озере» она — king-size, королевского размера. Наследный принц спит в ней один, в то время как в балете «Щелкунчик!» в приютской кроватке жмутся от трех до пяти половозрелых детей. Нежащегося в постели Дориана будит музыка из «Спящей красавицы» — из будильника. В самой «Спящей» (2013) кровать появляется, когда двум влюбленным вампирам надо срочно зачать третьего.
Потомство у Борна — это что-то новенькое. Обычно никогда. Ни-ни. Какие дети? Сами еще не выросли!
Инфантилизм, наивность — черта, которой Борн любуется. Потому и не устоял перед фильмом «Эдвард Руки-ножницы». Главный герой никогда не вырастет, никогда не станет таким как все, потому что у него руки — ножницы. Он может стричь газоны, но не купюры. Он аутсайдер и чистая душа. Таких Борн прячет в кровать и под одеяло. Там спасение, там рай, там у ребенка всегда живет какой-нибудь вымышленный друг.
Лебедь вылезает из-под подушек и исчезает в них, заклеванный стаей приземлившихся на кровать лебедей. Щелкунчик — не кукла, а юноша-красавчик — под одеялом Клары караулит ее пробуждение. В постели Дориана помещаются несколько любовниц и любовников сразу.
Сон в спектаклях Борна лечит, отправляя героев туда, куда в обычной жизни им входа нет. Не всех, правда, поджидает пробуждение, но всех — хеппи-энд. Как настоящий сказочник, а это все же круче, чем хороший хореограф или отличный режиссер, Борн обеспечит вам его той или иной ценой. Принц заснет младенческим сном на руках Лебедя. Щелкунчик с Кларой сбегут по веревочной лестнице из простыней. А у четы вампиров, как у Кена с Барби, появится нормальное здоровое потомство. Даже у нечисти должен быть шанс на интеграцию.